Могольская империя

      Бабер, современник Карла V, был человек умный, просвещенный, чуждый всякого фанатизма. Он занимался науками, особенно любил поэзию и музыку, любил все, что украшает жизнь, жил хорошо сам и был щедр ко всем окружавшим его. После него остались собственноручные его записки, в которых есть интересное описание Индии: "До Индии я не видел никакой другой южной страны. Прибыв сюда, я очутился в новом мире: все было отлично от виденного мной прежде. Я был сильно удивлен, и правда, было чему удивляться. Когда я завладел этой страной, королевская власть находилась в руках пяти мусульманских и двух идолопоклоннических (т. е. брамаитских) владетелей. Кроме того, в горах и лесах держались разные мелкие раджи, о которых не стоит говорить. Главное мусульманское царство было афганское, с двумя столицами - Дели и Агрой; второе составлял полуостров Гуджерат, третье - Декан, находилось на юге. Но в настоящее время султаны Декана лишены всякой власти. Все провинции их царства находятся под управлением сильных вельмож, и к этим то эмирам, своим подданным, король должен обращаться с просьбами, когда ему нужно что-нибудь. Четвертое царство заключало в себе область Малву и находилось в упадке. В Бенгалии власть, по странному обыкновению, тесно связана с присвоенным ей наружным знаком. Для султана есть маснад (престол); сану всякого из эмиров, визирей и мансабдаров назначено особенного рода сиденье - трон. Маснад и сиденье пользуются исключительным уважением бенгальцев. Когда султану вздумается отдать кому-нибудь один из этих тронов, избранный, какого бы происхождения он ни был, садится на пожалованное место и пользуется безропотным послушанием всех своих новых подчиненных, а предшественник его теряет всякую власть и растворяется в толпе. Точно также, когда смелому бродяге удастся убить султана и сесть на маснад, он тотчас признается за законного владетеля, и все, от визиря до простого воина, от эмира до хлебопашца, убеждены, что он сел на маснад волей Аллаха. Поэтому часто услышите в Бенгалии слова: "Мы преданы маснаду; выбор султана зависит от Бога, а наше дело - быть ему верными".

По другому общепринятому понятию, каждый султан обязан скопить сокровище. Чем больше оставит он по смерти в казне золота и серебра, тем больше достоин он, по мнению народа, благодарности потомства.

В городах и областях Индии мало живописного: все носит на себе отпечаток бедности и запустения. Сады не окружены оградами; всякая река промывает себе во время проливных дождей глубокие русла, которые после схода воды безобразят ландшафт. Каналы и водопроводы не встречаются почти нигде. Впрочем, необходимо заметить, что в Индии разорение и постройка деревень и даже городов, объединение больших масс людей на новых местах и обезлюживание населенных областей совершаются с невероятной быстротой. При слухе об угрожающей опасности многолюдный город совершенно пустеет в одни сутки. Если же какая-нибудь община вздумала поселиться на новом месте, то переселение ее проводится в очень короткий срок. Индийской деревне не надо ни плотин, ни водопроводов. Молодежь роет пруд или колодец, а старики складывают хижины из переплетенных прутьев. Хижина покрывается соломой или тростником, в пруде набирается вода, и новое селение быстро разрастается, благодаря множеству праздных людей, сбегающихся из окрестностей и готовых работать из-за куска хлеба. Бабер писал: "Индия страна печальная. Народ некрасив. Он не имеет понятия о живых общественных отношениях и прелести товарищества. В нем нет ни смелости ума, ни любезности в общежитии, ни влечения к истинному знанию, ни чувства прекрасного. Архитектура не пригодна к климату. В Индии нет ни хороших лошадей, ни вкусной говядины, ни винограда, ни сочных фруктов, ни льда, ни холодной воды, ни даже хлеба на базарах, ни бань, ни академий, ни свечей, ни факелов. Зато Индия отличается грабежом, невежеством и нищетой. Хлебопашцы и простолюдины ходят почти совершенно нагие". Какая яркая картина, набросанная кистью наблюдательного завоевателя!

Но индийские владетели, ошеломленные быстрым набегом Бабера, скоро опомнились и решили уничтожить храброго могола, окруженного немногочисленной дружиной. Афганцы соединились с раджпутами и в числе более ста тысяч устремились из западных провинций к Агре. Приближенные Бабера советовали ему отступить в Кабул или в Пенджаб, но он пошел навстречу неприятелю и с помощью своей артиллерии разбил и рассеял грозных союзников. Несмотря на это частные восстания повторялись то в Кабуле, то в Индии до самой его смерти. Он умер в 1530 году, не успев заняться исправлением администрации, недостатки которой видел так ясно.

Ему наследовал сын его Гумаюн, человек добрый образованный, храбрый, но более расположенный к изучению астрономии, нежели к делам. Во дворце он выстроил семь больших приемных залов в честь семи планет. В марсовом зале принимались военные, в меркуриевом - судьи, чиновники, купцы и т.п., но вскоре он должен был заняться предметами более приземленными. Против него восстали раджпуты. Молодой султан стал хорошим полководцем, разбил их и жил в надежде на спокойное царствование. Но в 1540 году взбунтовались афганцы под предводительством бенгальского султана Чир-Хана. Гумаюн был побежден, бежал в Персию, и на престол его воссел Чир-Хан. Победитель царствовал мудро, но недолго, и был оплакан всем народом, которому так редко удавалось ощутить на себе справедливость правления.

После смерти Чир-Хана и его сына афганские полководцы начали спорить о власти; Гумаюн воспользовался их несогласием и после пятнадцатилетнего изгнания снова занял делийский престол. Но через год он поскользнулся на мраморной лестнице своего дворца, упал и умер. Гумаюн любил справедливость и был врагом расточительности, но он не был рожден реформатором. Историк говорит про него, что "он был слишком добр для хорошего султана".

В 1556 году началось славное царствование сына его, Мухаммед-Акбара, самого мудрого и великого из государей, восседавших на делийском престоле. Четырнадцатилетний император принял бразды правления в такое время, когда повсюду восставали подвластные ему народы. Начиная с усмирения внутренних врагов, он прибегнул к двум средствам: к веротерпимости и разительной быстроте военных действий. Он лично принимал участие во всех важных походах и не щадил собственной жизни; солдаты обожали его и готовы были следовать за ним на самые отчаянные предприятия. Так, например, во время войны с бенгальским султаном, достигнув ночью с передовым отрядом Ганги, на противоположном берегу которой находилось неприятельское войско, он не дождался своей армии и с сотней всадников бросился вплавь, велел трубить императорский марш, врезался в самую середину лагеря и убил бенгальского
полководца. Войско, устрашенное среди пиршества внезапным появлением грозного юноши, разбежалось перед горсткой его храбрецов.

В другой раз, услышав в Агре, что раджпуты осаждают Ахметабад, он с двумя тысячами отборных всадников, делая переходы по восемьдесят верст в день, явился неожиданно, освободил город, а сам с двумястами человек разбил пять тысяч войска. Во втором бенгальском походе он вызвал на поединок бенгальского султана перед обеими армиями. Бенгалец убежал, а войско перешло к Акбару. Такими делами он приобрел неслыханную славу. Народ был убежден, что ему покорны нечистые силы, и при одном звуке царских барабанов и труб все разбегалось или сдавалось.

Так усмирил он раджпутов и афганцев, а завоеванием Бенгалии, Кашмира, Гуджерата и северной части Декана вполне утвердил владычество моголов над Индией, пределы которой расширились от присоединения Кабула и крепости Кандагара. В начале своего царствования он перенес столицу из Дели в Агру, а под конец принял здесь титул деканского императора. Это было в то самое время, когда английская королева Елизавета подписывала в Лондоне первую конституцию возрождавшейся тогда Ост-Индской Компании.

Окончив завоевания, Акбар разделил империю на шестнадцать наместничеств (суба), разделявшихся в свою очередь на округа (перганна). Каждым суба управлял наместник, субадар (слово, переиначенное европейцами в субаб), подчиненные которого обращались к нему как к набабу (господину, повелителю). Котсалам, помощникам наместников, Акбар вменил в обязанность наблюдать, чтобы индийские вдовы сжигались не иначе, как с собственного их согласия.

Как и дед Бабер, Акбар был далек от всякого фанатизма. В то время, когда королева Мария жгла на кострах английских протестантов, властитель Индии помышлял только о том, как бы уравнять индусов во всех правах с мусульманами; он велел везде соблюдать строгое правосудие, без различия наций, веры и рода. Услышав про христианскую религию, он пригласил даже католических миссионеров из Гоа. Два раза проповедники приезжали в Агру, были радушно приняты и вступали в публичные прения с мусульманскими богословами. Некоторое время они даже надеялись, что Акбар примет христианскую веру, но султан слушал их только с любопытством, не более. Узнав о действиях святой инквизиции на Малабарском берегу, он пожелал избавиться от почтенных капуцинов и велел им предложить пройти через пылающий костер рука об руку с одним факиром, который вызывался сделать это. Капуцины отказались от этого испытаниям удалились обратно в Гоа.

Главным министром Акбара был знаменитый историк Абул-Фазл. Он составил известное сочинение    Ауэн-Акбэри"    ("Журнал Акбара")¹ , в котором находится полное историко-географическое описание Индии. В нем помещен, кроме того, подробный отчет об управлении Акбара, его государственных и домашних делах. Особенно любопытны статистические сведения, в которых обозначены объем и производительные силы каждой провинции. Эти сведения служили для уравнения государственных податей.

Акбар уничтожил все налоги: подушные, торговые, ремесленные. Был оставлен только один налог - поземельный. Он велел взимать в казну третью часть земледельческой продукции и немало хвалился этим уменьшением подати, за которое народ, переставший убегать в леса, благословлял его. Доходы Акбара составляли около восьмидесяти миллионов рублей серебром. Он оживил все отрасли народного хозяйства. Вся страна покрылась дорогами, водопроводами и колодцами, повсюду водворились спокойствие и безопасность. Почтовая система соединила все точки империи, и из Агры в Гуджерат (на расстоянии до 1000 верст) письмо доходило за шесть дней. В Дели, в Агре, в Бенаресе были построены обсерватории, во всех селах появились народные школы. Благодетельное царствование Акбара продолжалось полвека, до 1605 года.

Акбар умер, и с ним умерли его дела, ибо в стране, где нет ни прочных государственных учреждений, ни твердых законов, где нет ничего святого, кроме безусловной власти султана и безусловного рабства его подданных, великий муж - только счастливый случай, мимолетный метеор. Умирая, он уносит с собой свой гений, как путешественник убирает палатку, собираясь в дальнейший путь, и оставляет после себя опять пустое, голое место.

После смерти Акбара на престол взошел слабый сын его Селим, принявший, по непонятной причине, имя Джехан-гира ("завоевателя вселенной"), но сначала он должен был посадить в тюрьму своего сына Чузеро, который вздумал было, после кончины деда, завладеть наследием отца. Царствование его продолжалось двадцать два года под постоянным влиянием известной любимицы, которая из-за своей красоты была названа народом Мир-эль-Нисса ("солнце женщин") и Нур-Джехан ("свет вселенной"). Женщина эта делала из слабого государя все, что хотела, а в случае необходимости сама садилась на коня и командовала войском во время сражений² .

Ко двору Джехангира приезжали два английских посольства с просьбой о позволении свободной торговли в пределах империи. Первое прибыло в 1609 году, и англичанин Гаукинс был хорошо принят императором, который дал ему джагир (аренду) в 20 000 рублей серебром годового дохода, женил его на молодой армянке и обещал сделать все, что тот захочет. Но португальцы, опасавшиеся соперничества англичан, поднесли любимице императора большой рубин, и Гаукинс в 1611 году должен был уехать в Англию, не получив даже ответа на королевское послание, "ибо царю царей неприлично переписываться с таким незначительным раджой" (т. е. с королем Англии). Все, чего он мог добиться, было позволение основать четыре торговых фактории.

В 1616 году прибыл Томас Рой. Сопровождавший его доктор Баутон успел вылечить любимую дочь монарха и в награду получил позволение торговать по всей империи; именно с помощью его влияния и больших подарков посланник добился, наконец, и письменного ответа королю Якову I со следующей гордой надписью, в которой не было даже упомянуто имя английского государя: "Законному королю, происходящему от своих предков, воспитанному в военных упражнениях, облеченному в почести и держащему справедливый суд". Далее мы увидим, какие важные последствия имела привилегия, дарованная Баутону.

Описанный сэром Роем этикет могольского двора чрезвычайно любопытен: "Почти всю жизнь царь царей должен был проводить публично. По утру он выходил на балкон и показывался народу. Около полудня отсюда же смотрел на травлю диких зверей, особенно слонов. После обеда давал аудиенции в "зале совета" (дурбаре). В восемь часов вечера он выходил на открытый двор и беседовал там с придворными. В дурбаре престол его стоял на возвышении, у середины стены, противоположной входу. К самому трону не подходил никто. За первой оградой помещались высшие сановники и посланники; за второй стояли нижние военные и гражданские чиновники, а за ними - толпа народа. Император должен был каждый день, в назначенный час, непременно явиться в "зал совета". От этой обязанности его избавляли только две причины: болезнь или пьянство, но в обоих случаях придворный объявлял о том собравшейся публике.

В торжественных случаях император был не просто украшен, но буквально покрыт жемчугом, рубинами и алмазами. Попоны царского слона были тоже унизаны драгоценными камнями, а голова исполинского животного блестела, как диадема. В день рождения императору приносили два кованных ящика: в одном находились рубины, в другом - золотые и серебряные миндалины. Державный именинник бросал их пригоршнями придворным и потешался жадным соревнованием своих важных омра. В другие дни весь двор был занят взвешиванием своего повелителя. Императора сажали в полном облачении на одну сторону весов, а на другую наваливали, поочередно, рупии, золото, драгоценные камни, дорогие ткани, ценные пряности, наконец, рис и коровье масло. Результат всякого взвешивания тщательно вносился в государственные акты, и всеобщая попойка достойно венчала торжество дня. В эти "эпохи дани" каждый должен был принести императору подарок, и ценность собранных таким образом в один день даров достигала иногда баснословных размеров.

В последние годы царствования Джехангира надменность его любимицы породила много восстаний. Даже старший сын императора, Шах-Джехан, опасаясь ее влияния, восстал против отца. Но старик умер от удушья, и Шах-Джехан взошел на престол без отцеубийства; он велел только зарезать родных братьев своих, с которыми погибли и все их дети.

Укротив взбунтовавшегося сильного омру Лоди, Шах-Джехан, как уверяют историографы, начал управлять с величайшей справедливостью. Но кто знает теперь, что руководило историками, - справедливость или лесть? В Азии это не редкость. Уничтожить соперника считается там делом естественным, а потом принявший власть готов быть справедливым во всех случаях, где не вмешивается его личный интерес. Впрочем, стоит ли останавливаться на самоспасительных кровавых мерах азиата Шаха-Джехана, когда современник его, герцог Ришелье, управлявший тогда судьбами Франции, приводил в исполнение свои понятия о политической справедливости! Нет сомнения, что Индия обязана Шаху-Джехану изящнейшими памятниками архитектуры, из которых особенно знаменит мавзолей Тадж-Махал, воздвигнутый в Агре, в честь его любимой супруги Нур-Джехан. Он был построен из белого мрамора и стоил Шаху около 6 миллионов рублей серебром.

¹Подлинник этого любопытного сочинения, великолепный образец восточной каллиграфии, находился прежде в Париже, в библиотеке Ланглеса, и был продан в 1825 году за 16 000 рублей.

²Пресыщенная сладострастием красавица вздумала, наконец, купаться вместе со своим возлюбленным султаном в бассейне, наполненном розовой водой. Под действием солнца от жидкости отделилось благовонное масло, и с тех пор стал известным розовый аттар (эссенция), который потом стали приготовлять уже и искусственно, употребляя для составления его, на вес одной рупии, более 200 000 розовых цветков.

Н. Тютчев
Исторический очерк
1846

Могольская империя

(продолжение)

Государство Шаха-Джехана было так огромно, что он не нуждался в завоеваниях и мог жить мирно. Небо дало ему четырех сыновей, каждому из которых он дал в управление по наместничеству. Младшему из них, Ауренгзебу, достался Декан. Братья его не занимались ничем, как и подобает султанским сыновьям, но Ауренгзеб входил сам во все подробности управления и выказывал величайшую способность к государственным делам. Кроме того, он окружал себя факирами, беспрестанно молился и казался самым ревностным мусульманином. Он первый из потомков Бабера обнаружил религиозную нетерпимость и заслужил этим ненависть брамаитов, но вместе с тем совершенную преданность мусульманского войска, а этого только он и искал.

Вдруг разнесся слух, что Шах-Джехан при смерти. Все четыре сына двинулись со своими войсками к столице. Ауренгзеб соединился с одним из братьев, Мурадом, уверяя, что он хочет возвести его на престол, а сам думал только об одном: о путешествии ко гробу пророка. Шах-Джехан между тем выздоровел, но это не остановило Ауренгзеба: после продолжительных кровопролитий все кончилось тем, что он убил своих трех братьев ядом, веревкой и кинжалом, сам взошел на престол (в 1656 г.), а старика-отца засадил в тюрьму, где и продержал его, впрочем с изъявлением величайшего сыновнего уважения, до самой смерти, целых десять лет.

Аурензгеб завоевал Ассам и южную часть Декана. Империя его делилась на двадцать одно наместничество, население которых достигало 64 миллионов человек, а государственные доходы составляли более 200 миллионов рублей серебром. Царствование Ауренгзеба, современника Людовика XIV, было блестящее, и имя его в Европе известнее всех других индийских властителей. Это естественно: он был человек могущественный, шел постоянно к своей цели, не боялся никаких средств, а потому и удостоился названия "великого". Но фанатизм его повлек за собой гибельные последствия. Было время, когда он захотел совершенно истребить браманизм. Его старания, разумеется, не удались, но гонения эти вызвали двойную реакцию. На севере взбунтовались сикхи, а разъединенные прежде маратхи водрузили знамя индийской старины, соединились и сделались опаснейшим врагом Могольской Империи. Эпоха Ауренгзеба была последним блеском могольской династии; она далеко распространила свои лучи и, по-видимому, ручалась за прочность империи еще на многие века, между тем как в ней таились уже начала распада.

Мусульманские писатели прославляют царствование его, как золотой век справедливости и всеобщего процветания. Окруженный пышностью Ауренгзеб сам жил очень просто и преследовал бездействие и разврат. С восходом солнца он являлся в залу дурбара, принимал всех подданных без различия сословий, выслушивал их жалобы и решал дела строго, справедливо, не потакая ни власти, ни богатству. Если верить мусульманским историографам, вся эпоха от Акбара до смерти Ауренгзеба составляла блаженнейшее время для Индии. Может быть, что последние четыре продолжительные царствования, в сравнении с эпохами прежних беспрерывных междоусобиц, казались индусам и в самом деле временем счастливым. Главную причину народного довольства надо искать особенно в веротерпимости, введенной Бабером и поддерживаемой всеми наследниками его, кроме Ауренгзеба; она должна была привязать к баберидам индусов, претерпевших столько гонений от фанатичных султанов афганского происхождения. Но до чего преувеличены безусловные похвалы мусульманских писателей, будет видно, если заглянуть в записки европейского путешественника Бернье, посетившего Индию в это время. Вот один из приведенных им примеров, как императоры разбирали дела.

К Шаху-Джехану явился молодой человек, с жалобой, что мать его, наследовав после мужа двести тысяч рупий, не дает ему ни малейшей части из отцовского имения. Шах-Джехан велел позвать виновную и приказал ей: "Отдать четверть имения сыну, оставить четверть себе, а половину внести в императорскую казну". Вдова возразила ему: "Перед сыном я виновата: он имеет право на имение отца, но какая же связь между покойным мужем моим, смиренным торговцем, и твоим шахским величеством?" Шах-Джехан согласился, что она права, и отказался от ста тысяч рупий.

Мусульманские писатели не могут надивиться этой черте и называют ее высшим торжеством справедливости. Мы видим тут только совокупность природного, бессознательного добродушия с произволом; в настоящем случае добродушие взяло верх над произволом, в тысяче других - произвол над добродушием.

Но если и допустить, что император был всегда готов соблюдать строгое беспристрастие, нельзя не согласиться, что его личный суд был доступен только обитателям областей Дели и Агры. Остальная масса подданных, связанная по рукам и ногам, находилась в полном распоряжении наместников - "людей, способных пожрать всю вселенную", как выражается Бернье. "Все должностные лица, - говорит он, - грабят, как на большой дороге, прикидываются бедными, и, выжав из своей области все, что только можно, стараются попасть в другую, менее изнуренную потерями".

Бернье первый раскрыл истинное состояние могольского войска и рассеял ложный призрак его непобедимости. Главную силу армии составляла кавалерия, численность которой достигала 250 000 человек; артиллеристов и пехотинцев вместе было не более 15 000 человек. То, что прежние путешественники выдавали за бесчисленные полчища пехоты, было не что иное, как толпы конюхов, рабов, поваров и другого бесполезного и даже обременительного народа. Бернье не отрицает храбрости мусульманских всадников, но замечает, что они не имеют никакого понятия ни о дисциплине, ни о маневрах. Он утверждает, что какому-нибудь Тюренню или Конде было бы достаточно 20 000 человек европейской пехоты, чтобы уничтожить Могольскую Империю. Это было напечатано в Европе в середине 17 столетия, ровно за сто лет до больших военных действий англичан, и может служить объяснением того быстрого переворота, который иначе является чем-то непонятным, баснословным.

Самое многозначительное событие из времен Ауренгзеба было основание могущественного маратхского союза, которому было суждено сделаться главным виновником падения Могольской Империи и, впоследствии, значительнейшим соперником английской власти. Махараштра заключала в себе около шести миллионов обитателей. Маратхи говорили, что престол их князей - спина боевого коня, скипетр, меч, и всякую землю, тронутую копытом их лошадей, они объявляли своим достоянием. Но независимость эта, ограждавшаяся гористым положением страны, никогда не выступила бы из границ разбойничьей жизни, если бы не явился один из тех сильных людей, которым дано быть основателями государств; это был Севаджи, родом незначительный князек. С семнадцати лет с шайкой товарищей он начал вести жизнь разбойника, которой начинали свое поприще столь многие завоеватели Азии; он завладел несколькими крепостями и стал страшен султану Беджапура. Называя себя вассалом великого могола, Севаджи, во время нашествия Ауренгзеба на Беджапур, был уже представителем самостоятельной власти и пользовался особенного рода нейтралитетом, т.е. смотря по обстоятельствам, нападал то на ту, то на другую армию. Приобретая беспрестанно новых людей, храбрый маратх грабил города, покорял провинции и не признавал никакой власти. Наконец, против него выступила огромная армия под предводительством опытного полководца, бывшего на службе у Ауренгзеба. Все крепости Севаджи были взяты, и сам он должен был сдаться.

Его привезли в Агру, где Ауренгзеб оказал ему явное неуважение, причислив его к второстепенным омра. Вскоре Севаджи удалось бежать в горы. Прибыв в Пуну, он провозгласил себя махараджей (великим князем) всей Махараштры и был коронован. После этого он опять стал продолжать свои набеги, вторично разграбил Сурат. Потом с 12 000 всадников явился в Голконду и взял с нее огромную контрибуцию. Главным намерением этого смелого полководца было вступить в союз со всеми владетелями Декана против Ауренгзеба, но ему не удалось вразумить враждовавших между собой князьков.

Набеги его становились все смелее и смелее, многое задумывал он, но внезапно умер в 1680 г. Когда весть о его кончине дошла до Ауренгзеба, он не скрывал своего восторга: Севаджи был главным и самым могущественным его врагом. Смерть этого предприимчивого горца, около которого сосредоточивались все брамаитские патриоты Индии, сильно потрясла маратхское царство, но толчок был дан, и народ не изменил памяти своего героя. Самбоджий, сын Севаджи, был взят в плен, и Ауренгзеб присутствовал сам при его мучительной казни. Но брат убитого, Рама, начал мстить за него, и маратхи беспрерывно опустошали области могола. Впоследствии, государство это приняло форму, подобную форме Германской Империи в 17 и 18 столетиях; главой его считался пейшва, род императора, а столицей - Пуна, родина Севаджи.

Армия маратхов, которой суждено было в продолжение более ста лет иметь огромное влияние на судьбу Индии, состояла, как и могольская, преимущественно из кавалерии, но очень отличалась от последней. Моголы, покрытые тяжелыми латами, ездили на больших, неуклюжих лошадях; начальники их, сидя на слонах, были как бы окружены подвижным укреплением. Эти густые массы двигались по равнинам, подобно македонским фалангам, и все расступались перед ними, но холмы и горы Махараштры были им недоступны. Маратхское войско, напротив, сообразно местности, было составлено из самой легкой кавалерии. Лошади их были малого роста, живы и быстры. Все предназначалось больше для отдаленных и скорых наездов, чем для сражения. Главным оружием были длинное копье, короткая шашка и круглый щит. Посреди этих кавалеристов находились пехотные мушкетеры. Поход начинался ежегодно по окончании муссона, и в знак войны распускали национальное знамя, хозенда. Перед выступлением на войну каждый маратх срубал несколько колосьев и обрызгивал своего коня кровью... Съестных припасов брали с собой столько, сколько могло поместиться в двух мешках, которые каждый всадник привязывал около седла. Впрочем, маратхи надеялись еще на подвоз бринжариев и на постоянный грабеж в виде контрибуций. Главное достоинство маратхских экспедиций состояло в том, что войско никогда не убывало: повсюду к нему присоединялись охотники. Это была настоящая семиглавая гидра, и часто, после поражения, войско нападало с новыми силами на удивленного победителя. Вот описание состояния маратхских войск в более позднее время, в котором мы находим уже много перемен.

Многие маратхские начальники проводили всю свою жизнь в походах, кроме лагеря, у них не было другой столицы. Поэтому их военный стан был обычно окружен чрезмерным количеством невооруженных людей. Когда он раскидывался на новом месте, посреди воздвигали палатку начальника со знаменем. По обе ее стороны расставляли палатки всей армии и войсковой обоз. Когда войско трогалось с места, было видно только шумное движение огромных масс без всякого порядка. Поражал вид сбитых в кучу верблюдов, слонов, всадников, пехотинцев, телег, паланкинов, навьюченных волов, носильщиков, бегущих женщин, плачущих детей, стад ослов, быков и овец. И вся эта масса была объята густым, высоко поднимающимся облаком пыли.

Если при войске была пехота, она шла впереди, разделяясь на полки. За ней следовала артиллерия, беспрестанно останавливающаяся по причине плохих дорог. Артиллерию сопровождал один или два слона со знаменами и музыкой. Около них находилось от 500 до 5000 всадников, но обыкновенно бывало не более пяти или шести человек. Остальная масса всадников продвигалась врассыпную: кто около обоза, кто впереди или в стороне. Повсюду говор, смех и скачки на заклады.

Вдруг авангард останавливался: начальник торгуется с местной общиной, которая предлагает выкуп и просит, чтобы отряд не останавливался на ее пастбищах. В арьергарде всякий занимается между тем своим делом: кто курит, кто готовит еду, кто спит. Показался ли где олень, вепрь или другой какой зверь, тотчас сотни людей бросаются в сторону, и весь отряд в волнении, пока зверь не поражен.

Несмотря на этот видимый беспорядок европейскому войску никогда не удавалось застать маратхов врасплох, и, что еще поразительнее, вся эта масса часто переносилась с невероятной быстротой по самым неудобопроходимым местностям и являлась внезапно там, где ее вовсе не ожидали.

Благодаря срединному положению знамен, лагерь устраивался очень быстро, и каждый заранее знал свое место. Палатки обыкновенно были белые, но были и других цветов, только у самых бедных воинов из чёрной шерсти; иногда это просто кусок ткани на трех небольших шестах. У каждого начальника было несколько палаток: одни высокие, для приема гостей; другие поменьше, с двойными стенками, выложенные внутри шелком, служили для размещения хозяев. Все палатки одного лица соединялись между собой крытыми сводами и были окружены оградой из полотна, которая занимала иногда более полуверсты. Армию сопровождали гозеяны (монахи), громогласно распевающие молитвы и собирающие милостыню, и толпа бринжариев для закупки хлеба. Жители ближайших деревень должны были даром доставлять армии съестные припасы или внести приличную сумму денег, если не предпочтут разбежаться. В таком случае войско разоряет деревню.

Главные эпизоды сражения - пушечная пальба и общий набег конницы. Маратхи очень меткие артиллеристы. Нападение конницы весьма живописно и страшно с виду, но для европейского каре не опасно и против картечи не в состоянии удержаться.

Но обратимся опять к Ауренгзебу. Набеги маратхов, восстания раджпутов и деканских властителей тревожили его старость, но более всего огорчало его несогласие собственных сыновей и кровавые распри, которые он предвидел. Вот что писал он незадолго перед смертью сыну, которому предназначал престол: "Старость пришла, слабость овладела мной, а сила покинула мои члены. Одиноким я явился на этот свет и одиноким его оставляю. Я не знаю о себе ничего: ни что я такое, ни к чему я предназначен. Время власти кончается и оставляет по себе только упреки совести. Я не был покровителем государства. Драгоценное время деятельности ушло в суете! В сердце моем жил страж моей чести, но я отворачивался от яркого света совести. Я ничего не принес в этот мир и ничего не выношу из него, кроме недугов дряхлости. Я боюсь за участь души моей и со страхом гляжу на предстоящие мне мучения ада. Велика благость Аллаха, но преступлениям моим нет числа. Все, что я сделал, все было сделано для тебя. Я чувствую, что моя душа оставляет меня".

Вот каков был конец "великого" Ауренгзеба! Он умер в 1707 году. После смерти Ауренгзеба начались обычные кровопролития. В первые одиннадцать лет было убито пять императоров и шесть претендентов на престол. Правителей лишали зрения, давили, резали; наконец, является в истории правнук Ауренгзеба, Мухаммед XIV, царствование которого было несколько продолжительнее, но составляет одну из несчастнейших эпох Индии. Царствовавший в то время в Персии Тахмас-Кули-Хан (или Надир) потребовал выдачи некоторых из своих подданных, бежавших в Индию. Оскорбленный отказом, он явился в 1730 году в Индию, предводительствуя 160 000-й армией (другие говорят, что он был призван изменником, честолюбивым омрой Низам-ул-Мулуком). Изнеженные императорские войска не выдержали натиска горцев, и персидский шах занял Дели. Все было сожжено и разорено; не щадили ни стариков, ни женщин; погибло до 150 000 человек. Надир мог бы сесть на индийский престол, но не захотел; женил своего сына на дочери Мухаммеда, оставил своему свату пышный титул и взял себе только Кабул, Кандагар и Пенджаб.

Грабеж Дели продолжался 35 дней. Тысяча слонов, семь тысяч верблюдов и десять тысяч лошадей перевозили добычу (!); деньгами было взято, говорят, 5000 миллионов рублей серебром, а драгоценных камней на 600 миллионов; одних пушек было до пяти тысяч. Всего замечательнее в числе добычи был престол Ауренгзеба, спинка которого изображала раскинутый хвост павлина, усеянный драгоценными камнями всех цветов и отливов.

Мухаммед назывался царем еще до 1747 года, но все это время было для него временем испытания, а не власти. Удар, нанесенный Надиром, был как бы знаком к окончательному распаду империи. Вслед за голкондским субадаром поднялись маратхи и принудили императора уступить им чут, четвертую часть податей с тех стран, на которые они нападали. Еще при жизни своей Мухаммед, несмотря на свою непопулярность, но очень дорожа своей особой, как истый мусульманин, воздвиг себе великолепную гробницу в Беджапуре. После его смерти взбунтовались горные племена; Бенгалия и Аудское набабство сделались независимыми. Наконец маратхи завоевали большую часть Гуджерата, Берара и Ориссы, и наследникам Тамерлана остался, кроме пышного титула царя царей, один Дели, народонаселение которого быстро уменьшилось.

В 1760 году Могольская Империя была только пустым звуком. С севера стали опять показываться полчища афганцев; они столкнулись с маратхами, и властители Дели вынуждены были искать помощи то у одних, то у других. Повсюду восставали мелкие независимые властители, Индия дробилась все более и более, но уже приближалась эпоха завоевания страны англичанами, которым было суждено наследовать великому моголу.