Государство Шаха-Джехана было так огромно, что он не нуждался в завоеваниях и мог жить мирно. Небо дало ему четырех сыновей, каждому из которых он дал в управление по наместничеству. Младшему из них, Ауренгзебу, достался Декан. Братья его не занимались ничем, как и подобает султанским сыновьям, но Ауренгзеб входил сам во все подробности управления и выказывал величайшую способность к государственным делам. Кроме того, он окружал себя факирами, беспрестанно молился и казался самым ревностным мусульманином. Он первый из потомков Бабера обнаружил религиозную нетерпимость и заслужил этим ненависть брамаитов, но вместе с тем совершенную преданность мусульманского войска, а этого только он и искал.
     
Вдруг разнесся слух, что Шах-Джехан при смерти. Все четыре сына двинулись со своими войсками к столице. Ауренгзеб соединился с одним из братьев, Мурадом, уверяя, что он хочет возвести его на престол, а сам думал только об одном: о путешествии ко гробу пророка. Шах-Джехан между тем выздоровел, но это не остановило Ауренгзеба: после продолжительных кровопролитий все кончилось тем, что он убил своих трех братьев ядом, веревкой и кинжалом, сам взошел на престол (в 1656 г.), а старика-отца засадил в тюрьму, где и продержал его, впрочем с изъявлением величайшего сыновнего уважения, до самой смерти, целых десять лет.
     
Аурензгеб завоевал Ассам и южную часть Декана. Империя его делилась на двадцать одно наместничество, население которых достигало 64 миллионов человек, а государственные доходы составляли более 200 миллионов рублей серебром. Царствование Ауренгзеба, современника Людовика XIV, было блестящее, и имя его в Европе известнее всех других индийских властителей. Это естественно: он был человек могущественный, шел постоянно к своей цели, не боялся никаких средств, а потому и удостоился названия "великого". Но фанатизм его повлек за собой гибельные последствия. Было время, когда он захотел совершенно истребить браманизм. Его старания, разумеется, не удались, но гонения эти вызвали двойную реакцию. На севере взбунтовались сикхи, а разъединенные прежде маратхи водрузили знамя индийской старины, соединились и сделались опаснейшим врагом Могольской Империи. Эпоха Ауренгзеба была последним блеском могольской династии; она далеко распространила свои лучи и, по-видимому, ручалась за прочность империи еще на многие века, между тем как в ней таились уже начала распада.
     
Мусульманские писатели прославляют царствование его, как золотой век справедливости и всеобщего процветания. Окруженный пышностью Ауренгзеб сам жил очень просто и преследовал бездействие и разврат. С восходом солнца он являлся в залу дурбара, принимал всех подданных без различия сословий, выслушивал их жалобы и решал дела строго, справедливо, не потакая ни власти, ни богатству. Если верить мусульманским историографам, вся эпоха от Акбара до смерти Ауренгзеба составляла блаженнейшее время для Индии. Может быть, что последние четыре продолжительные царствования, в сравнении с эпохами прежних беспрерывных междоусобиц, казались индусам и в самом деле временем счастливым. Главную причину народного довольства надо искать особенно в веротерпимости, введенной Бабером и поддерживаемой всеми наследниками его, кроме Ауренгзеба; она должна была привязать к баберидам индусов, претерпевших столько гонений от фанатичных султанов афганского происхождения. Но до чего преувеличены безусловные похвалы мусульманских писателей, будет видно, если заглянуть в записки европейского путешественника Бернье, посетившего Индию в это время. Вот один из приведенных им примеров, как императоры разбирали дела.
     
К Шаху-Джехану явился молодой человек, с жалобой, что мать его, наследовав после мужа двести тысяч рупий, не дает ему ни малейшей части из отцовского имения. Шах-Джехан велел позвать виновную и приказал ей: "Отдать четверть имения сыну, оставить четверть себе, а половину внести в императорскую казну". Вдова возразила ему: "Перед сыном я виновата: он имеет право на имение отца, но какая же связь между покойным мужем моим, смиренным торговцем, и твоим шахским величеством?" Шах-Джехан согласился, что она права, и отказался от ста тысяч рупий.
     
Мусульманские писатели не могут надивиться этой черте и называют ее высшим торжеством справедливости. Мы видим тут только совокупность природного, бессознательного добродушия с произволом; в настоящем случае добродушие взяло верх над произволом, в тысяче других - произвол над добродушием.
     
Но если и допустить, что император был всегда готов соблюдать строгое беспристрастие, нельзя не согласиться, что его личный суд был доступен только обитателям областей Дели и Агры. Остальная масса подданных, связанная по рукам и ногам, находилась в полном распоряжении наместников - "людей, способных пожрать всю вселенную", как выражается Бернье. "Все должностные лица, - говорит он, - грабят, как на большой дороге, прикидываются бедными, и, выжав из своей области все, что только можно, стараются попасть в другую, менее изнуренную потерями".
     
Бернье первый раскрыл истинное состояние могольского войска и рассеял ложный призрак его непобедимости. Главную силу армии составляла кавалерия, численность которой достигала 250 000 человек; артиллеристов и пехотинцев вместе было не более 15 000 человек. То, что прежние путешественники выдавали за бесчисленные полчища пехоты, было не что иное, как толпы конюхов, рабов, поваров и другого бесполезного и даже обременительного народа. Бернье не отрицает храбрости мусульманских всадников, но замечает, что они не имеют никакого понятия ни о дисциплине, ни о маневрах. Он утверждает, что какому-нибудь Тюренню или Конде было бы достаточно 20 000 человек европейской пехоты, чтобы уничтожить Могольскую Империю. Это было напечатано в Европе в середине 17 столетия, ровно за сто лет до больших военных действий англичан, и может служить объяснением того быстрого переворота, который иначе является чем-то непонятным, баснословным.
     
Самое многозначительное событие из времен Ауренгзеба было основание могущественного маратхского союза, которому было суждено сделаться главным виновником падения Могольской Империи и, впоследствии, значительнейшим соперником английской власти. Махараштра заключала в себе около шести миллионов обитателей. Маратхи говорили, что престол их князей - спина боевого коня, скипетр, меч, и всякую землю, тронутую копытом их лошадей, они объявляли своим достоянием. Но независимость эта, ограждавшаяся гористым положением страны, никогда не выступила бы из границ разбойничьей жизни, если бы не явился один из тех сильных людей, которым дано быть основателями государств; это был Севаджи, родом незначительный князек. С семнадцати лет с шайкой товарищей он начал вести жизнь разбойника, которой начинали свое поприще столь многие завоеватели Азии; он завладел несколькими крепостями и стал страшен султану Беджапура. Называя себя вассалом великого могола, Севаджи, во время нашествия Ауренгзеба на Беджапур, был уже представителем самостоятельной власти и пользовался особенного рода нейтралитетом, т.е. смотря по обстоятельствам, нападал то на ту, то на другую армию. Приобретая беспрестанно новых людей, храбрый маратх грабил города, покорял провинции и не признавал никакой власти. Наконец, против него выступила огромная армия под предводительством опытного полководца, бывшего на службе у Ауренгзеба. Все крепости Севаджи были взяты, и сам он должен был сдаться.
     
Его привезли в Агру, где Ауренгзеб оказал ему явное неуважение, причислив его к второстепенным омра. Вскоре Севаджи удалось бежать в горы. Прибыв в Пуну, он провозгласил себя махараджей (великим князем) всей Махараштры и был коронован. После этого он опять стал продолжать свои набеги, вторично разграбил Сурат. Потом с 12 000 всадников явился в Голконду и взял с нее огромную контрибуцию. Главным намерением этого смелого полководца было вступить в союз со всеми владетелями Декана против Ауренгзеба, но ему не удалось вразумить враждовавших между собой князьков.
     
Набеги его становились все смелее и смелее, многое задумывал он, но внезапно умер в 1680 г. Когда весть о его кончине дошла до Ауренгзеба, он не скрывал своего восторга: Севаджи был главным и самым могущественным его врагом. Смерть этого предприимчивого горца, около которого сосредоточивались все брамаитские патриоты Индии, сильно потрясла маратхское царство, но толчок был дан, и народ не изменил памяти своего героя. Самбоджий, сын Севаджи, был взят в плен, и Ауренгзеб присутствовал сам при его мучительной казни. Но брат убитого, Рама, начал мстить за него, и маратхи беспрерывно опустошали области могола. Впоследствии, государство это приняло форму, подобную форме Германской Империи в 17 и 18 столетиях; главой его считался пейшва, род императора, а столицей - Пуна, родина Севаджи.
     
Армия маратхов, которой суждено было в продолжение более ста лет иметь огромное влияние на судьбу Индии, состояла, как и могольская, преимущественно из кавалерии, но очень отличалась от последней. Моголы, покрытые тяжелыми латами, ездили на больших, неуклюжих лошадях; начальники их, сидя на слонах, были как бы окружены подвижным укреплением. Эти густые массы двигались по равнинам, подобно македонским фалангам, и все расступались перед ними, но холмы и горы Махараштры были им недоступны. Маратхское войско, напротив, сообразно местности, было составлено из самой легкой кавалерии. Лошади их были малого роста, живы и быстры. Все предназначалось больше для отдаленных и скорых наездов, чем для сражения. Главным оружием были длинное копье, короткая шашка и круглый щит. Посреди этих кавалеристов находились пехотные мушкетеры. Поход начинался ежегодно по окончании муссона, и в знак войны распускали национальное знамя, хозенда. Перед выступлением на войну каждый маратх срубал несколько колосьев и обрызгивал своего коня кровью... Съестных припасов брали с собой столько, сколько могло поместиться в двух мешках, которые каждый всадник привязывал около седла. Впрочем, маратхи надеялись еще на подвоз бринжариев и на постоянный грабеж в виде контрибуций. Главное достоинство маратхских экспедиций состояло в том, что войско никогда не убывало: повсюду к нему присоединялись охотники. Это была настоящая семиглавая гидра, и часто, после поражения, войско нападало с новыми силами на удивленного победителя. Вот описание состояния маратхских войск в более позднее время, в котором мы находим уже много перемен.
     
Многие маратхские начальники проводили всю свою жизнь в походах, кроме лагеря, у них не было другой столицы. Поэтому их военный стан был обычно окружен чрезмерным количеством невооруженных людей. Когда он раскидывался на новом месте, посреди воздвигали палатку начальника со знаменем. По обе ее стороны расставляли палатки всей армии и войсковой обоз. Когда войско трогалось с места, было видно только шумное движение огромных масс без всякого порядка. Поражал вид сбитых в кучу верблюдов, слонов, всадников, пехотинцев, телег, паланкинов, навьюченных волов, носильщиков, бегущих женщин, плачущих детей, стад ослов, быков и овец. И вся эта масса была объята густым, высоко поднимающимся облаком пыли.
     
Если при войске была пехота, она шла впереди, разделяясь на полки. За ней следовала артиллерия, беспрестанно останавливающаяся по причине плохих дорог. Артиллерию сопровождал один или два слона со знаменами и музыкой. Около них находилось от 500 до 5000 всадников, но обыкновенно бывало не более пяти или шести человек. Остальная масса всадников продвигалась врассыпную: кто около обоза, кто впереди или в стороне. Повсюду говор, смех и скачки на заклады.
     
Вдруг авангард останавливался: начальник торгуется с местной общиной, которая предлагает выкуп и просит, чтобы отряд не останавливался на ее пастбищах. В арьергарде всякий занимается между тем своим делом: кто курит, кто готовит еду, кто спит. Показался ли где олень, вепрь или другой какой зверь, тотчас сотни людей бросаются в сторону, и весь отряд в волнении, пока зверь не поражен.
    
Несмотря на этот видимый беспорядок европейскому войску никогда не удавалось застать маратхов врасплох, и, что еще поразительнее, вся эта масса часто переносилась с невероятной быстротой по самым неудобопроходимым местностям и являлась внезапно там, где ее вовсе не ожидали.
     
Благодаря срединному положению знамен, лагерь устраивался очень быстро, и каждый заранее знал свое место. Палатки обыкновенно были белые, но были и других цветов, только у самых бедных воинов из чёрной шерсти; иногда это просто кусок ткани на трех небольших шестах. У каждого начальника было несколько палаток: одни высокие, для приема гостей; другие поменьше, с двойными стенками, выложенные внутри шелком, служили для размещения хозяев. Все палатки одного лица соединялись между собой крытыми сводами и были окружены оградой из полотна, которая занимала иногда более полуверсты. Армию сопровождали гозеяны (монахи), громогласно распевающие молитвы и собирающие милостыню, и толпа бринжариев для закупки хлеба. Жители ближайших деревень должны были даром доставлять армии съестные припасы или внести приличную сумму денег, если не предпочтут разбежаться. В таком случае войско разоряет деревню.
     
Главные эпизоды сражения - пушечная пальба и общий набег конницы. Маратхи очень меткие артиллеристы. Нападение конницы весьма живописно и страшно с виду, но для европейского каре не опасно и против картечи не в состоянии удержаться.
     
Но обратимся опять к Ауренгзебу. Набеги маратхов, восстания раджпутов и деканских властителей тревожили его старость, но более всего огорчало его несогласие собственных сыновей и кровавые распри, которые он предвидел. Вот что писал он незадолго перед смертью сыну, которому предназначал престол: "Старость пришла, слабость овладела мной, а сила покинула мои члены. Одиноким я явился на этот свет и одиноким его оставляю. Я не знаю о себе ничего: ни что я такое, ни к чему я предназначен. Время власти кончается и оставляет по себе только упреки совести. Я не был покровителем государства. Драгоценное время деятельности ушло в суете! В сердце моем жил страж моей чести, но я отворачивался от яркого света совести. Я ничего не принес в этот мир и ничего не выношу из него, кроме недугов дряхлости. Я боюсь за участь души моей и со страхом гляжу на предстоящие мне мучения ада. Велика благость Аллаха, но преступлениям моим нет числа. Все, что я сделал, все было сделано для тебя. Я чувствую, что моя душа оставляет меня".
     
Вот каков был конец "великого" Ауренгзеба! Он умер в 1707 году. После смерти Ауренгзеба начались обычные кровопролития. В первые одиннадцать лет было убито пять императоров и шесть претендентов на престол. Правителей лишали зрения, давили, резали; наконец, является в истории правнук Ауренгзеба, Мухаммед XIV, царствование которого было несколько продолжительнее, но составляет одну из несчастнейших эпох Индии. Царствовавший в то время в Персии Тахмас-Кули-Хан (или Надир) потребовал выдачи некоторых из своих подданных, бежавших в Индию. Оскорбленный отказом, он явился в 1730 году в Индию, предводительствуя 160 000-й армией (другие говорят, что он был призван изменником, честолюбивым омрой Низам-ул-Мулуком). Изнеженные императорские войска не выдержали натиска горцев, и персидский шах занял Дели. Все было сожжено и разорено; не щадили ни стариков, ни женщин; погибло до 150 000 человек. Надир мог бы сесть на индийский престол, но не захотел; женил своего сына на дочери Мухаммеда, оставил своему свату пышный титул и взял себе только Кабул, Кандагар и Пенджаб.
     
Грабеж Дели продолжался 35 дней. Тысяча слонов, семь тысяч верблюдов и десять тысяч лошадей перевозили добычу (!); деньгами было взято, говорят, 5000 миллионов рублей серебром, а драгоценных камней на 600 миллионов; одних пушек было до пяти тысяч. Всего замечательнее в числе добычи был престол Ауренгзеба, спинка которого изображала раскинутый хвост павлина, усеянный драгоценными камнями всех цветов и отливов.
     
Мухаммед назывался царем еще до 1747 года, но все это время было для него временем испытания, а не власти. Удар, нанесенный Надиром, был как бы знаком к окончательному распаду империи. Вслед за голкондским субадаром поднялись маратхи и принудили императора уступить им чут, четвертую часть податей с тех стран, на которые они нападали. Еще при жизни своей Мухаммед, несмотря на свою непопулярность, но очень дорожа своей особой, как истый мусульманин, воздвиг себе великолепную гробницу в Беджапуре. После его смерти взбунтовались горные племена; Бенгалия и Аудское набабство сделались независимыми. Наконец маратхи завоевали большую часть Гуджерата, Берара и Ориссы, и наследникам Тамерлана остался, кроме пышного титула царя царей, один Дели, народонаселение которого быстро уменьшилось.
     
В 1760 году Могольская Империя была только пустым звуком. С севера стали опять показываться полчища афганцев; они столкнулись с маратхами, и властители Дели вынуждены были искать помощи то у одних, то у других. Повсюду восставали мелкие независимые властители, Индия дробилась все более и более, но уже приближалась эпоха завоевания страны англичанами, которым было суждено наследовать великому моголу.